И ЧИСТ, И СВЕТЕЛ, И ВЕЛИК
О маршале С.Ф. Ахромееве: для него честь Родины стала дороже жизни
Судьба осчастливила меня совместной службой и товарищеским общением с удивительно прекрасным человеком Сергеем Федоровичем Ахромеевым. Свел нас Афганистан. Отношения сложились уважительные, а потом стали теплыми и доверительными. Они сохранились и после его назначения начальником Генерального штаба и моего ухода со службы, а затем его перехода помощником к Горбачеву.
Сергей Федорович – личность яркая, талантливая, безгранично преданная Родине и ее Вооруженным силам и всецело принадлежавшая им. Голова – счетная машина, память – компьютер, сам он труженик, не знавший усталости. По своим нравственным и человеческим качествам был чист и светел, как безоблачное небо в солнечный день. Он жил только интересами службы и правильно считал, что судьба Родины и Вооруженных сил во многом зависит от его труда, и не жалел себя ради их процветания.
Все стремился сделать сам: «Свою работу я должен делать сам», «А кто будет работать за меня?», «А кто, если не я?», «Судьба взвалила на меня этот воз, и я буду везти его, пока не упаду».
Вот его ответы на пожелания хоть немного поберечь себя, полечиться, отдохнуть. А поводов высказать ему такие пожелания было предостаточно. Расскажу об одном.
Первоначально оперативную группу министерства обороны по подготовке соединений и частей 40-й армии к вводу в Афганистан возглавлял генерал армии С.Ф. Ахромеев, я же был в составе группы от Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота. Штаб-квартира наша была в г. Термезе.
Вскоре Сергей Федорович предложил мне поехать с ним и посмотреть, как идет сколачивание частей, укомплектованных военнослужащими, призванными из запаса.
Воинские части располагались в палатках, в степи с бедной травянистой растительностью преимущественно из верблюжьей колючки и полыни, с большими ржавыми и желтыми пятнами песка.
Была вторая половина декабря с резкими контрастами температуры воздуха. Днем на солнце жарко, в тени холодно, а ночью иногда и заморозки. Ездили на «уазике», тент и металл легковушки нагревались, в шинелях было жарко, а в движении из-за неплотных дверец машины нас хорошо продувало сквознячком. В штабных палатках тоже было тепло. Одевание, раздевание и продувание вспотевших сквозняком не остались для нас без последствий.
У Сергея Федоровича появилась температура, а через сутки она стала высокой и не спадала. На следующий день я зашел к нему в кабинет, он сидел нахохлившись, в накинутой на плечи шинели. Его узкое худощавое лицо было красным. Поздоровались рукопожатием – я почувствовал высокую температуру. После обмена мнениями о текущей обстановке я сказал, что ему срочно надо заняться лечением. Он посмотрел на меня и с упреком ответил: «Петрович, ты что, не понимаешь, что я не могу говорить об этом. Еще подумают, что Ахромеев под предлогом болезни хочет уклониться от выполнения важной государственной задачи, возложенной на него. А Ахромеев никогда не уклонялся от порученного ему дела».
Я мысленно соглашался с ним, видел и политический подтекст в этой ситуации, но понимал, что его надо спасать, найти решение в обход, чтобы не задевать его болезненное самолюбие.
Он дышал тяжело, покашливал, говорил медленно, тихо, его знобило, он то и дело стягивал шинель на груди. В разговоре, в позе, в движениях не было ахромеевского огонька, быстроты, энергии.
Вообще он не отличался крепким здоровьем. Болезнь часто скручивала его, больше держался на характере, на своей жизненно-стратегической линии: «Я должен все делать сам».
Я потом видел тяжкие сцены болезни и в Афганистане, когда он корчился, не находя себе места. Правда, причины были другие: желудок, печень, гайморит и прочее.
Но тогда, в Термезе, я начал поиск решения с полковником медслужбы, что был в составе нашей группы. Я спросил его:
– Почему вы не принимаете мер по его госпитализации?
– А он не слушает меня и запретил говорить на эту тему.
– А вы понимаете, что его надо спасать и что ответственность за последствия ляжет на вас?
– А что я могу сделать?
– Есть повод нарушить субординацию и прямо позвонить начальнику Центрального военно-медицинского управления. А если он не сможет, то будем искать другое решение.
На следующий день Сергей Федорович сказал мне, что ему на смену летит маршал С.Л. Соколов, и добавил: «Какой позор. В такое ответственное горячее время Ахромеев будет валяться в госпитале. Действительно, от великого до смешного один шаг».
Сергей Федорович улетел в Москву тем же самолетом, которым прилетел С.Л. Соколов.
С аэродрома «Чкаловский» его отвезли в госпиталь имени Вишневского. Обследование показало, что было двустороннее воспаление легких.
После выздоровления Сергей Федорович вернулся в оперативную группу в качестве заместителя маршала С.Л. Соколова. Группа уже размещалась в Кабуле.
Оперативная группа направлялась в Кабул на несколько дней. Министр обороны Д.Ф. Устинов, выслушав доклад маршала С.Л. Соколова из Термеза о том, что соединения и части 40-й армии спокойно, без сопротивления вошли в Афганистан, предложил Соколову численно сократить группу и перелететь в Кабул на 4–5 дней, ознакомиться с обстановкой на месте. Эти 4–5 дней закончились только в конце ноября 1980 года, да и то на короткое время. Поездки туда для нашей группы были опять, опять и опять…
«Четыре-пять дней», о которых говорил министр обороны, свидетельствовали о том, что высшее советское политическое руководство полагало, что вводом войск оно быстро разрешит афганскую проблему. Действительность опровергла эти оптимистические прогнозы.
Руководство оперативной группы уже во второй половине 1980 года докладывало Д.Ф. Устинову и письменно, и устно о бесперспективности нашего военного присутствия в Афганистане.
Сергей Федорович по прибытии в Кабул включился в работу со свойственной ему привычкой трудиться почти круглосуточно.
Завершив трудовой день с афганскими делами, он обзванивал управления своего Генштаба, разбирался с обстановкой там, потом делал наброски плана на следующий день и ложился отдыхать, как правило, ближе к часу ночи. В шесть утра он был на ногах. Минут 20–30 делал физзарядку, для его небогатырского здоровья она была крайне необходима. В семь утра садился за рабочий стол в зале первого этажа, где трудились офицеры и генералы оперативной группы, кто не был в поездках по войскам. Часто и сам ездил в советские и афганские воинские части.
А то, что Сергей Федорович стремился все делать сам, позволяло ему глубоко разбираться в проблеме, правильно формулировать предложения для руководства, раскладывать эти знания по ячейкам своей памяти-компьютера и превращаться в ходячую энциклопедию по важнейшим вопросам военно-стратегического характера, обороноспособности страны, состояния Вооруженных сил.
Министр обороны Д.Ф. Устинов как очень опытный руководитель сразу увидел и оценил талант Ахромеева. Теперь большинство аналитических документов для него по военным вопросам для обсуждения на Политбюро ЦК КПСС готовил Ахромеев.
Дмитрий Федорович проникся к нему большим уважением и симпатией. Естественно, что Д.Ф. Устинов делился своими оценками военных кадров с Ю.В. Андроповым, с которым они были единомышленниками и шли в одной упряжке. Они определили и место Ахромееву в планируемых структурных и кадровых изменениях в управленческой системе Советского Союза. Присвоение Ахромееву звания маршала было шагом в реализации этих замыслов.
Никогда ранее первому заместителю начальника Генерального штаба звание маршала не присваивалось. Это было удивительным для военных, удивительным, но приятным для самого Сергея Федоровича.
Я тоже поехал, чтобы поздравить его с этим особо важным событием в жизни. Поехал ближе к середине дня, полагая, что основная масса высших военных чинов к этому времени пройдет.
Зашел в кабинет. Он был, понятно, в очень хорошем настроении. А в таком настроении он обычно обращался ко мне особо: «Анатоль Петров, присядь, я приму одного маршала авиации и поговорим».
Такое обращение он придумал в Афганистане, перефразируя мои имя и отчество, будучи в хорошем настроении говорил: «Анатоль Петров, пошли, будем разгадывать афганские шарады».
Когда ушел маршал авиации, мы уединились в небольшой комнатке, где он отдыхал и ночью, если требовала обстановка. На маленьком столике были выпивка и закуска. Мы выпили по маленькой рюмочке, и я с нетерпением попросил рассказать, от кого он узнал и как все было. И вот что он мне поведал: « В 8.30 утра я редактировал документ. Ты видел – справа от стола трибунка-тумбочка. С бумагами я вожусь обычно стоя за ней. Звонок по «кремлевке». Слышу голос Андропова: «Сергей Федорович, поздравляю тебя с высшим воинским отличием – званием Маршала Советского Союза». Я от неожиданности и удивления замер, не мог сказать ни слова.
– Ты что молчишь? – опять услышал его голос. Придя в себя, по-солдатски выпалил: «Служу Советскому Союзу»!
– Знаю, что хорошо и верно служишь. Желаю здоровья и успешных дел во славу нашей Родины».
– Вот как и от кого я узнал. После разговора с ним я долго не мог прийти в себя от приятной неожиданности. Потом позвонил своей верной и терпеливой Тамаре Васильевне.
Я был знаком с этой милой, скромной и доброй женщиной – верным другом Сергея Федоровича. У нее не было ни грамма зазнайства и высокомерия жены маршала. От нее всегда исходили тепло и покой. В беседах затрагивали и больную для нее тему вечной занятости мужа службой. Первые годы выражала недовольство, говорила она, а потом поняла, что он и служба – это единое целое и разделить их невозможно, и стала помогать ему тем, что не упрекала и освободила от всех домашних дел.
– Петрович, – прервал мои воспоминания Сергей Федорович, – давай хоть по бутербродику съедим, а то будем голодные, как там, в поездках по Афганистану. Помнишь, как тогда на реке Кокча?
Конечно, я помнил и ту жару, и солнцепек без сантиметра тени, и радость, что у нас была заварка из верблюжьей колючки. (Хорошее дезинфицирующее и утоляющее жару средство.)
«Вскоре зашли Д.Ф. Устинов, С.Л. Соколов, Н.В. Огарков и тоже с радостью трясли меня», – продолжал рассказывать Сергей Федорович и улыбался ахромеевской по-детски чистой улыбкой. Я тоже улыбался, радуясь его радостью, и думал о величии его человеческой и солдатской души.
Энциклопедическая, советская и человеческая сущность маршала Ахромеева удивила и пленила председателя Комитета начальников штабов американских вооруженных сил адмирала Кроу, с которым они готовили документы по сокращению американских и советских наступательных ядерных вооружений для подписания президентами (Рейганом и Горбачевым).
Когда адмирал узнал, что Ахромеев шел по американской столице в форме без охраны, без помощников-экспертов, пришел в восторг. А после первого раунда переговоров влюбился в советского маршала за глубокое знание им проблемы, искренность и принципиальность в защите интересов своей страны.
Человеческое величие, человеческое достоинство умеет ценить и противник, но, к сожалению, это достоинство попрали наши «вожди» того времени.
Однажды я спросил Сергея Федоровича: «Как Вы решились пойти в помощники к такому президенту?» Он с обидой ответил: «Кому-то же надо защищать Вооруженные cилы и оборону страны».
«Он большой переживальщик», – скажет потом Горбачев об Ахромееве.
Разрушителям страны не дано было понять чистую и светлую душу человека, без остатка преданного Родине, жившего только ее интересами, поднимавшего своим трудом ее военное могущество. У него сердце обливалось кровью, когда он видел, что разрушается все, чему он отдал жизнь. И боролся с ними до конца. Он был опасен для них, потому что открыто отвергал их разрушительную политику, подготовил тезисы для выступления на предстоящей сессии Верховного Совета СССР, чтобы открыто сказать о грозящей стране опасности. (Среди бумаг, изъятых из его сейфа после трагических событий, этих документов не оказалось!!!)
Он был опасен им и потому, что пользовался большим авторитетом в Вооруженных cилах и в стране…
Вспомнилось, как мы летели с ним из Кабула в Москву. Сидели за столиком и смотрели в иллюминатор, удивлялись разнообразию и красоте природы. Сергей Федорович отклонился от окошка и сказал: «Ты знаешь, Петрович, меня прямо трясет как в лихорадке от радости созерцания бескрайности нашей Родины, осознания ее величия и могущества».
Эти мысли и чувства были созвучны моим. Наша беседа перешла в историческое русло. Вспоминали царей, вождей, полководцев – труды, подвиги, пот и кровь предыдущих поколений, создававших Российскую, а потом «Красную Советскую империю», поразившую мир взлетом своей силы и своего духа. Как все собиралось по песчинкам и камешкам, как наши люди шли, падая и вставая, плача и смеясь, орошая земли своими потом и кровью, чтобы на них зацвели сады и цветы, рождались новые люди и продолжали дело отцов и дедов по возвеличиванию нашей Родины.
«Это все мне родное и близкое, отчего так легко зарыдать», –
«А мне понравилось и твое про Афганистан», – отозвался на поэтическую ноту Сергей Федорович. «Я, как ведьма на старой метле, залетел на Лысую гору и тоскую о русской земле, что в парче золотой в эту пору».
Мы тогда и подумать не могли, что скоро появятся так называемые демократы и вместе со своими заокеанскими «друзьями» разрушат Великую Красную империю при безмолвствовании народа…
Прощаясь с Сергеем Федоровичем на Троекуровском кладбище, я шептал: «Пусть его светлая душа летит в космическую даль, а Россия подарит нам и себе второго Ахромеева».
Да святится имя твоя, СЕРГЕЙ ФЕДОРОВИЧ, наш славный Советский Маршал.
Источник:
